Спасти рядового зверя

Надя Андреенко
// Главный ветеринар Московского зоопарка Михаил Альшинецкий: «Обманом от животного ничего не добьешься. Оно само кого хочешь перехитрит».
Анна Титова

Как сделать рентген тигру? Как бороться с депрессией у обезьян? Почему ветеринары борются за разрешение наркотиков?

Дорога в Айболиты

Тишину будничного утра в зоопарке нарушает слон. Он бодро трубит, будто зовет в бой, но на самом деле зовет свой завтрак. Пока не слышно детского смеха и бормотания утомленных родителей, отвечающих на сотый вопрос любознательного дитяти. В утренние часы зоопарк пуст, словно сочинский пляж: вот-вот нахлынет толпа, а пока рассвет встречают малочисленные старички-физкультурники.

Лев — среди посетителей он известен как «лев, который всегда спит» лениво гуляет по вольеру, он безмятежен, будто у него в запасе вечность. Спать он отправится как раз перед приходом первых посетителей. А вот его подруга выходит погулять только после закрытия: датчанка, она еще стесняется местной публики. Рядом со львами, как и положено в природе, живут гиены. Напротив вход в ветеринарный корпус.

В узких коридорах с низким потолком и кафельным полом заблудиться легче легкого. Запоминать дорогу к главному ветеринару лучше всего по велосипедам. Поворот — припаркован велик, еще поворот — снова велик. В общем, рационально: пешком всю территорию зоопарка не обойти и за час.

По обе стороны коридора первого этажа пронумерованные железные двери. За ними клетки во всю комнату, в которых животные отбывают свой срок на карантине, дожидаясь отправки в другие питомники. Сурикаты, завидев распахнутую дверь, запрыгали по кафелю и скрылись за кормушкой, над которой тут же всплыли две любопытные мордочки. А черный лебедь встретил нас холодно, только пошевелил перьями.

В кабинете главного ветеринарного врача Михаила Альшинецкого живет хамелеолис: не совсем хамелеон, но и не ящерица анолис. Цвет меняет лишь чуть-чуть, но глаза крутятся. Пока врач говорит по телефону, белоснежная рептилия ни разу не шелохнулась.

Сергей Карпов/ТАСС

Михаилу Альшинецкому сорок три, и он считает себя представителем старой ветеринарной гвардии. Когда он начинал, не было ни современных ветеринарных клиник, ни профессиональной литературы. Советская ветеринария учила уходу за свиньями и коровами, а собаку и кошку спасать было негде, и считалось, что незачем. Про каких-нибудь тапиров и говорить нечего. Ветеринары познавали животную медицину самостоятельно, часто — наблюдая за работой медиков обычных больниц.

В зоопарке используют два вида наркоза. Первый — это летающие шприцы, которыми отправляют в объятия Морфея животных настолько больших, что операционный стол их просто не выдержит. Жирафов, зебр, антилоп оперируют прямо в вольере. Второй — это ингаляционный наркоз, то есть газовый.

— Я поступил в Ветеринарную академию случайно: не прошел на биофак МГУ. Помню, болезни копыт у лошадей мы изучали по учебникам времен Гражданской войны: лошадь — гужевой транспорт Красной армии…— врач смеется и как будто сам себе не верит.

Современная ветеринария появилась в России всего десять-двадцать лет назад. Тогда же Михаил Альшинецкий попал на работу в зоопарк. Тоже случайно.

— Тут как раз был переезд ветеринарного отдела: из старенького с проваленным полом домика в новое трехэтажное, еще недостроенное здание. Вот главный врач и взял меня сначала на полставки — мебель таскать. Когда я пришел в зоопарк, здесь было только одно пособие: переведенная немецкая довоенная книжка, отпечатанная на машинке. Из оборудования один старинный рентгеновский аппарат. Даже анализ крови мы не могли сделать сами, возили в городскую лабораторию. Узи делали в Филатовской больнице. Носили туда обезьян, и хирурги больницы их оперировали, а педиатры консультировали. Однажды у малых толстых лори — это такие обезьянки — завелись в глазах гельминты. Нужно было вводить препарат в очень маленькой дозе. Инсулиновых шприцов еще не было. Мы придумали использовать шприцы, которыми физики дозируют вещества для супермикроскопов.

Как бороться с депрессией у обезьяны и попугая

Сейчас в Московском зоопарке четыре ветеринара, а общий штат ветеринарного корпуса — 12 человек. Это довольно много. Для сравнения: в шведском сафари-парке «Кольморден», где живут целое стадо жирафов, прайд львов и другие животные, ветеринар всего один, да еще и анализы сам делает.

Зоопарк оборудован техникой на хорошем европейском уровне. У ветеринаров есть наркозные аппараты для крупных и маленьких животных, скоро закупят еще один — средних размеров. В одной операционной висит гибкий эндоскоп длиной 3,5 метра для тигров и морских млекопитающих, сделанный по заказу. Напротив огромная комната с переносным рентгеновским аппаратом. Жираф сюда, конечно, не дойдет, но в принципе смог бы улечься в любой самой замысловатой позе. Еще в клинике есть два редких для зоопарка врача — патологоанатомы. В их операционной все выглядит привычно, только стол каменный и какой-то безнадежно массивный.

Надя Андреенко/КШ

90%

животных в Московском зоопарке были разведены в неволе. Они всю жизнь прожили в центре больших европейских и североамериканских городов, никогда не были в своих тропиках и пустынях. 

— Если мы лечим любое крупное животное, я, как правило, отвечаю за наркоз, другой доктор оперирует, так что работа есть у всех, — скупо улыбается Альшинецкий. — В отделе нет конкретных специализаций, как в хороших клиниках, где имеются кардиологи, хирурги… Иногда разбираться с травмами приглашаем специалиста-травматолога, то же самое с эндоскопией. И зарубежные коллеги помогают. У нас живет горилла с эпилепсией, ее состояние мы постоянно обсуждаем с врачом из Швейцарии, наблюдающим такого же пациента.

В зоопарке есть животные, которые болеют совсем редко, например медведи .Они вообще играючи доживают до 40–50 лет, объясняет доктор Альшинецкий. Но в каждом семействе есть виды, которым приходится тяжко. Взять манулов — они легко подхватывают кошачьи инфекции. Или кенгуру: они часто болеют некробактериозом. Заражаются инфекцией, которая в земле есть практически везде. Как ни меняй грунт, через два-три года все повторяется.

За сытую жизнь в неволе приходится расплачиваться. У животных в зоопарке развиваются болезни, не свойственные их вольным диким сородичам. Например, антракоз — отложение угля в легких от выхлопных газов и пыли, обменные заболевания суставов, онкология. В природе звери просто не доживают до преклонного возраста, в котором можно болеть, как человек. Если в саванне антилопа захромает, ее сразу съедят.

У содержащихся в закрытом помещении питомцев зоопарка могут возникать и психические расстройства, которые вызывают поведенческие нарушения: такие животные нервно ходят вдоль решетки, подолгу крутятся вокруг собственной оси. В зоопарке есть специальный отдел, сотрудники которого бьются над задачей, как комфортней организовать для животных их жилое пространство. Медведи играют с шарами для боулинга и строительными конусами. Обезьянам раскладывают корм по коробкам, чтобы они его сами «добывали». С некоторыми животными даже проводят тренинги. Слонов обучают подавать ухо, чтобы брать кровь, набирать физраствор в хобот и сморкаться — воду забирают на анализы, это проверка на туберкулез. Слоны очень умные и любят учиться. Они осваивают «трюки» за три месяца регулярных занятий — так и жить интереснее.

Надя Андреенко/КШ

—Мы подключаемся, когда простое изменение среды и тренинг не помогают и требуется лекарственная терапия психологических проблем, — объясняет ветеринар. — У попугаев, например, часто бывает ощипывание пера. Исключив вирусные заболевания, мы даем им антидепрессанты.

— Как понять, что именно беспокоит животное и беспокоит ли вообще? — я переживаю за подозрительно неподвижного хамелеолиса в кабинете Альшинецкого.

— Со всеми нашими питомцами работает кипер. По-русски это называется «рабочий по уходу», но мне слово «кипер» больше нравится. Эти люди обычно знают все привычки подопечного и замечают его необычное поведение. В первую очередь это потеря аппетита и снижение активности. Это правило одинаково и для домашних, и для диких животных. Если ситуация не кажется критичной, мы берем анализы кала и мочи, если что-то серьезное и надо брать анализ крови или обследовать животное — делаем анестезию. Грызунов, насекомоядных, мелких сумчатых можно и так пощупать, но они, конечно, кусаются и сопротивляются, — объясняет Михаил Альшинецкий.

— То есть если обезьянке нужно сделать рентген…

— Она, конечно, будет спать, — безапелляционно подхватывает опытный ветеринар. — Обезьянка гораздо проблемней, чем какая-нибудь мышка. Даже если сама она размером с мышку. Отбиваться будет до последнего. Кроме того, есть инфекции, которые переносят низшие приматы — макаки, мартышки. Например, герпес второго типа. У них он не вызывает никаких проблем, а у человека может привести к болезни со смертельным исходом. Поэтому мы стараемся осматривать их только под анестезией.

Советская ветеринария учила уходу за свиньями и коровами, а собаку и кошку спасать было негде, и считалось, что незачем. Про каких-нибудь тапиров и говорить нечего. Ветеринары познавали животную медицину самостоятельно, часто — наблюдая за раобтой медиков обычных больниц.

Слоны и наркотики

В зоопарке используют два вида наркоза. Первый — это летающие шприцы. Второй — это ингаляционный наркоз, то есть газовый.

— В данный момент сделать анестезию слону мне нечем. Потому что средства, которые для применяются ветеринарами во всем мире, у нас входят в список «строго контролируемых» препаратов вместе с героином и кокаином. Я писал всем нашим премьер-министрам. В прошлом году эта ситуация стронулась с места, Минздрав и Минсельхоз одобрили изменения, но ФСКН уперлась. Эти предлагают использовать препарат, который продается только в США на внутреннем рынке. При этом требуют мифических клинических испытаний. Как? А вы, говорят, синтезируйте. Ага, чтобы меня сразу лет на двадцать посадили? — горько усмехается Альшинецкий.

Надя Андреенко/КШ

3,5 метра

длина гибкого эндоскопа для крупных млекопитающих, сделанного по заказу зоопарка. 

А сколько сил потребовалось на борьбу за использование кетамина — самого распространенного анестетика для домашних и диких животных! Он безопасный, дешевый, и, что самое важное в работе с дикими животными, его можно делать любой концентрации. Летающие шприцы имеют ограниченный объем. Чтобы от лекарства заснул 200-килограммовый лев, нужен кетамин не 5%-ной, а 20%-ной концентрации. Кетамин использовать все-таки разрешили. Теперь его можно продавать, только непонятно, кто будет этим заниматься. Лицензий ни у кого нет. Условия ее получения таковы, что маленькая ветеринарная клиника финансово не в состоянии их выполнить: сейф с тремя уровнями защиты, стены с вшитой арматурой. Чтобы охранять наркотики, нужен не просто ЧОП, а вневедомственная охрана, а это большие деньги.

Сейчас в зоопарке пользуются препаратом золетил. Слону он не подходит совсем, а с антилопами рискуют. Животное может не уснуть, а, наоборот, перевозбудиться и травмировать себя. Так питомцев здесь уже теряли.

 Операция на хвосте

Сегодня этажом выше маленькому глазастому примату галаго проводят операцию на хвосте, который ему в драке повредили сородичи. Эти зверьки, несмотря на безобидную внешность, часто конфликтуют.

Ассистент поворачивает клапан препарата для наркоза, и ушастый примат возбужденно припадает к трубке с газом, вдыхая анестетик изофлюран. На первой стадии наркоза ослабевает болевая чувствительность, на второй животное проявляет высокую активность и только на третьей, хирургической, отключается.

Надя Андреенко/КШ

Сон настиг галаго в драматичной позе: он лежит навзничь, раскинув лапы. Пальцы угрожающе растопырены. Только мохнатая грудка быстро поднимается и опускается.

Хвост галаго для перемещения не использует, поэтому поврежденный участок можно смело отрезать. Раз, два — зашили, взяли кровь на анализ. После операции примату с помощью шприца смазывают гелем глаза, которые мелкие животные во время сна под наркозом не закрывают. Через две минуты зверек, подергиваясь, очнется и, осоловелый, отправится на весы. А пока его ободряюще держит за лапку молодой помощник ветеринара.

 

Опубликовано в журнале "Кот Шрёдингера" №2 (02) декабрь 2014 г.

Подписаться на «Кота Шрёдингера»