Пули и нормы

// О страхах беспредельно мужественных
Григорий Тарасевич

Однажды я встречался с доктором исторических наук, профессором одного регионального университета. Человеку было уже под девяносто, но речь и разум ясные. Часа три просидели, море чая выпили. Это интервью так и не было опубликовано, но беседу я вспоминаю чуть ли не каждый день.

Мне очень хотелось понять, как ощущает себя сейчас ученый-историк, достигший карьерных высот в советские времена. История была насквозь идеологической дисциплиной. Надо было все время ссылаться на бородатых классиков; доказывать, что только пролетариат белый и пушистый, а Россия — родина слонов… Чтобы стать доктором наук, занимаясь историей XX века, требовалось все время прогибаться под генеральную линию партии. Каково оно?

— Я еще в 70-х годах стал понимать, что советская власть далеко не идеальна, а порой даже преступна, — признался наш собеседник.

 — И почему же не возражали?

 — Много причин… Помимо прочего — боялся.

Это честное «боялся» не дает мне покоя.

Перед тем как стать историком, этот человек прошел всю войну, от Москвы до Берлина. Он не просто воевал, не просто получал медали. Он был командиром взвода сорокапяток. Знаете, как эти пушки называли солдаты? «Прощай, Родина!» Как следует из названия, калибр у этого орудия небольшой. Когда немецкие танки стали оснащать более толстой броней, сорокапятка уже не могла ее пробить. Основной задачей было отвлечь своим огнем противника и погибнуть, пока основные части совершают свой маневр. Пушечное мясо в полном смысле этого слова.

На войне очень страшно и опасно. Командовать сорокапятками еще страшнее и опаснее. Для этого нужно иметь какое-то беспредельное мужество. У нашего собеседника оно было.

 — Помню, однажды командир меня отругал. Мол, почему ты ходишь не внутри траншеи, а сверху, по брустверу? Убьют ведь. А я как-то особо не задумывался…

И этот человек потом десятилетиями рассказывал студентам про «ведущую роль коммунистической партии». Он знал, что это вранье. Но боялся. Почему?

Это очень тяжелый вопрос. Почему фронтовики, прошедшие сквозь ад, боялись поднять руку на собрании или возразить начальству?! Причем не только в сталинские времена, которые были почти столь же опасны, как война. Помните прекрасную реплику из фильма Эльдара Рязанова: «Да разве на фронте я б себе так позволил? Я ведь там ни хрена не боялся! А здесь из-за этого паршивого гаража…»?

Я спросил об этом у нашего собеседника.

 — Ну… это все-таки вопрос не ко мне, а к социальным психологам.

В феномене обыденного страха социальные психологи еще не успели досконально разобраться. Но кое-что им удалось понять. Нарушение социальной нормы вызывает у человека дичайший ужас. На нас давят железобетонные плиты: «так принято», «так положено», «так надо». И порой они оказываются сильнее, чем страх смерти.

Был такой американский социальный психолог Стэнли Милгрэм. Большинство знает его эксперимент с электрическим током (о нем рассказывается в другой статье).Но было еще одно исследование, куда менее драматическое, но очень показательное. Когда на одном из семинаров речь зашла о неформальных нормах, Милгрэм предложил студентам взять и нарушить, к примеру, неписаные правила поведения в общественном транспорте: «Вы подходите к незнакомому пассажиру нью-йоркской подземки и просите уступить место. Ну, кто готов?» Страх нарушить норму оказался сильнее страха не выполнить задание профессора.

Но потом нашелся-таки герой, который взялся реализовать идею Милгрэма. И вскоре по университету поползли слухи: «Они встают! Они встают!» Оказалось, что большинство пассажиров молча, не выражая недовольства, уступали место.

Как честный преподаватель Милгрэм решил сам поучаствовать в эксперименте. Позднее он рассказал об этом в интервью: «Меня охватил совершеннейший безотчетный ужас… Я почувствовал, что бледнею, и скорчился так, что едва не уперся лбом в колени».

Ему тоже было страшно.

 

Опубликовано в журнале "Кот Шрёдингера" №1 (03) январь-февраль 2015 г.

Подписаться на «Кота Шрёдингера»