Металлический город

Металлический город

// От триасового периода до родия в глушителях
Авторы: Алексей Торгашёв

В Норильске расположился Заполярный филиал «Норильского никеля». Компания удерживает лидирующие мировые позиции в отрасли: доля «Норникеля» в мировом производстве никеля составляет 13%, палладия – 44%. Здесь, на Таймыре, находятся рудники и металлургические заводы. Мы расскажем об основных этапах технологической цепочки от добычи руды до получения концентратов платины. И о людях, которые здесь живут и работают.

Норильск — город, где нутро цивилизации выставлено напоказ. Трубы, трубопроводы, электролинии, отвалы комбината, рыжие состарившиеся механизмы и блестящие, совсем новенькие — в современных мегаполисах всё это прячется под землю, огораживается, скрывается от глаз, выносится за пределы жизни обывателя. Здесь не так. Потому что обывателя среди 176 тысяч человек, населяющих Норильск и города-спутники, нет.

Рудное тело

Чтобы попасть под землю на руднике «Таймырский», нужно переодеться в спецовку, состоящую из куртки и штанов, надеть на голову каску, а на ноги — резиновые сапоги. На выбор мне предлагают портянки и носки. Портянки ещё с армии не люблю, выбираю носки, о чём потом пожалею, поскольку собью пальцы. А портянки вроде мягкие были… Облачившись, нужно взять с собой фонарик и сумку самоспасателя:

— Что там? — спрашиваю у провожатого Сергея Гнедько, заместителя главного инженера по буровзрывным работам.

— Это изолирующий самоспасатель, не противогаз. Там воздух, нагубник, противоожоговая подушка… Допустим, загорелась машинка. Без средств безопасности можно просто задохнуться. Что делать? Нужно включить самоспасатель и выйти на свежую струю воздуха. Далее следует продвигаться по знакам «К запасному выходу».

— А были такие случаи?

— Да, были. Но авария — не только пожар. Затопление, да даже отключение вентиляции. В шахте и без вентиляции можно находиться, но машины не должны работать, и мы всё равно включаем план ликвидации аварии.

Фото: Марина Пешкова

Пока мы собираемся, расписываемся в журнале, идём к спусковой клети, я повсюду вижу напоминания о технике безопасности. Я и дальше буду это видеть на всех предприятиях комбината: таблички с числом дней, прошедших со времени предыдущего несчастного случая, детские рисунки типа «Папа, я тебя жду дома»… Да и сегодня мы спускаемся вниз не со сменой, которая уже работает, а с тридцатью инженерно-техническими работниками, идущими проверять свои участки.

Загружаюсь вместе с ними в клеть — прямоугольную железную платформу с рельсами на полу. В сущности, это лифт грузоподъёмностью 25 тонн.

— Наш ствол самый глубокий в Евразии. Служит для спуска-подъёма людей, техники. Мы спустимся на тысячу пятидесятый метр откаточного горизонта. Ещё есть отметки 1 100, 1 300, 1 450.

Ствол — это вертикальное отверстие в глубь земли, к руде. Всего на руднике семь стволов разного назначения. По скиповому подают наверх руду, по воздухоподающему — воздух в выработки, три вентиляционных ствола проветривают подземелье, породозакладочный нужен, чтобы подавать бетон для заполнения пустот после выемки руды и породы. А по клетевому стволу я сейчас спускаюсь, глядя на ползущие вверх стены.

Прибываем на откаточный горизонт, и все немедленно включают фонарики, хотя здесь горят лампы дневного света и вообще пока всё похоже на какой-нибудь технический туннель метро: узкоколейка, над головой висит контактный провод.

— Под землёй обязательно с включённым фонарём, — комментирует Гнедько. — А со следующего года у нас будет система позиционирования, и в каждом фонарике будет постоянно включённая камера. Не дай бог что-то случится — можно будет проследить причины. Уже прошли испытания. На ходовую встаньте…

Фото: Марина Пешкова

Идём по ходовой стороне выработки. Деловито так идём, как ходят на какое-то важное дело. Мгновенно проникаюсь крутизной пространства-времени. Даже неловко, взрослый дядя идёт и пытается понять, завидует он этим людям или нет, а потом решает, что завидует: героически добывать руду для человечества — это вам не по клавиатуре стучать…

— Транспортный квершлаг — это что? — киваю на табличку, висящую у того места, куда за нами должен прийти транспорт.

— Квéршлаг? — поправляют окружающие. — Правильно на первый слог. Это название горной выработки. Штрек, орт, квершлаг — всё разные выработки. Отличаются назначением и тем, как их проходят. Один в крест простиранию рудного тела, другой вдоль, например. Садитесь.

Машинка на дизельном движке с прицепленной к ней платформой тянет нас к участку номер шесть. На подъёмчиках дизель воет, дышать в выхлопе становится трудно, а чтобы тебя услышали, нужно кричать. Во все стороны от квершлага отходят тёмные норы-выработки — на таких перекрёстках инженеры ссаживаются, платформа пустеет. Ламп давно уже нет, но и сейчас и потом, сколько мы ни ходили по этим туннелям, светя фонариками, не возникает ни клаустрофобии, ни даже неуюта: очень здесь всё большое и, я бы сказал, обжитое. В общем, нормально городскому ребёнку.

Участок номер шесть, куда мы приезжаем, называется «Большой Горст». Вообще-то «горстом» геологи называют место, где земную кору локально выперло вверх. Такой длинный подземный холм. Почему он здесь особенно «большой», я выяснить не успел.

Откаточный горизонт уже под нами (вот они, подъёмчики, куда взбирался дизель).

— По откаточному горизонту отвозят руду, — поясняет инженер. — А сверху вент — закладочный горизонт. Оттуда бурят скважины к камерам и подают бетон. После того как руду выбрали.

Между этими горизонтами мы как раз и находимся. Идём к месту бурения. Под ногами хлюпает вода, которая нужна по технологии. Впрочем, немного. Выработка тупиковая, стоит мощный вентилятор, по трубе подаётся воздух, но всё равно душновато и пот катится градом.

Фото: Марина Пешкова

Тупичок. Буровая машина бурит шпуры — длинные узкие дырки в породе, куда потом будет закладываться взрывчатка. Выглядит так: в открытой кабинке с кучей рычагов сидит рабочий по имени Александр и управляет штангой, на конце которой установлен перфоратор с буровой коронкой. Причём бурит рабочий вбок.

— Раньше всё это руками делалось, — говорит Гнедько. — Я устроился сюда в девяностом году и без малого десять лет работал проходчиком. Машин было мало, и мы все перфораторы таскали на себе. Очень тяжёлый инструмент… Пойдёмте посмотрим на камеру.

Подходим к камере, из которой уже вывезли руду. Такой огромный высокий зал в горе.

— Это маленькая. Здесь на шестом участке мы отрабатывали камеры до тридцати метров высотой, — говорит провожатый. — Пришли, забурили, взорвали, забрали руду — всё. Ставится закладочная перемычка, заливается бетон. Так мы управляем горным давлением. Сама закладка — один из самых дорогих процессов.

— А внутрь камеры заливаете бетон, бывает?

Он смотрит на меня и не понимает, что я не понимаю. Потом догадывается, что в моём представлении процесс выглядит так: породу забрали, как-то укрепили стенки камеры, потом поставили эти перемычки и пошли дальше. Наверное, потому, что в детстве про приключения в заброшенных каменоломнях читал.

— Так туда и заливаем! — говорит. — Этой ниши вообще не будет. Если этого не сделать, мы вскроем всю лоханку, тут же давление какое!

На своде камеры поблёскивают металлом куски оставшейся руды. Гнедько это не нравится, говорит, что нужно разобраться, почему в одном месте оторвало, а в другом нет. Нужно посмотреть взрывной паспорт, говорит, может, угол наклона зарядов изменить.

— Сколько времени надо, чтобы выгрести руду из такой камеры? — спрашиваю.

— Немного. Если рудоспуск рядом, то за смену можно и сто ковшей бросить. Ковш — это четыре кубических метра. Десять — двенадцать тонн. Пойдёмте к рудоспуску.

Пока мы наматываем очередные метры по туннелям, проходим мимо будущих камер с уже заложенной взрывчаткой, а также встречаем машину, везущую взрывчатку. Заряжать. Не знаю, чем именно взрывают, но оно упаковано в мешки. Во время самих взрывных работ не только нас, но и вообще никого туда не пустят, выставив специальный пост.

Фото: Марина Пешкова

В целом участок оставляет ощущение безлюдности. Как мне сказали, здесь можно целую смену простоять и никого не встретить. По той причине, что все находятся на своих местах, а работы расписаны чуть не поминутно. Всего же на руднике трудятся около двух тысяч человек, но на каждого сотрудника под землёй приходятся двое, обеспечивающих его снаружи.

Подходим к рудоспуску как раз в тот момент, когда подъезжает дизель с ковшом и вываливает туда руду. Я ожидаю увидеть дырку вниз, на откаточный горизонт, но вижу лишь гору руды в нише.

— Рудоспуск делается шарошкой — огромной буровой коронкой. Это действительно сквозной спуск вниз, но вы его, конечно, не увидите: рудой забит, — говорит Гнедько. — Внизу подъезжает машинист электровоза, загружается и отвозит эту руду к центральному рудоспуску, а там другой электровоз отвозит к скиповому стволу, где руду поднимают на-гора. И поверху конвейером она идёт на обогатительную фабрику.

Мы возвращаемся к клетевому стволу пешком, я смотрю на часы — всего час здесь побродил, а устал уже как чёрт.

— Я с Белоруссии, — рассказывает о себе инженер. — Сюда меня родители привезли, я два года отучился в школе, и тогда мне здесь крайне не понравилось. А потом, когда отслужил, приехал к родителям, устроился работать. Как-то особо не стремился получить высшее образование, но когда вклинился в работу, собрался да и отучился. Голова-то варит. И работа очень нравится. Мужская, а когда всё пропустил через свои руки… Я формально уже на пенсии три года, но даже и не задумываюсь уходить. Когда что-то вкусное попадается, не можешь насытиться, ешь и ешь.

— Что здесь будет дальше? Через двадцать лет? Пятьдесят?

— О, это будет очень хорошо, — улыбается. — Буровая работает, а где-то сидит оператор, управляет по мониторам двумя погрузо-доставочными машинами и периодически приходит замеры делать. В откаточном горизонте тоже будет сидеть оператор и управлять. Уже есть такие системы.

— А с самим городом? С производством? Как думаете? Я слышал, что в таких суровых условиях, как в Норильске, нужен только вахтовый метод…

— В корне не согласен. Здесь действительно очень тяжёлые условия для жизни и очень тяжёлые условия труда. И чтобы после работы можно было набраться энергии, рядом должны быть любимые люди. Конечно, когда я закончу работать, переберусь на материк. Но пока… Почему люди идут сюда работать? Кроме денег? Испытать себя. Нравится это, понимаете? Просто нравится.

Фото: Марина Пешкова

Подземная геология

Валентин Духов

Заместитель начальника отдела промышленной геологии центра геологических работ.

На поверхности рядом с административным зданием рудника всё выглядит буднично. Два пятиэтажных корпуса, обшитых симпатичными серенькими панелями, несколько вертикальных башен стволов, автостоянка с сотней машин. Трудно представить, что глубоко под всей этой банальной картинкой земная кора изрыта туннелями. Вообще трудно представить, как здесь, в диком месте, нашли совсем небольшие по размерам рудные тела, аналогов которым нет нигде в мире.

— Основная рудоподающая структура здесь Норильско-Хараелахский разлом, — говорит Валентин Духов, заместитель начальника отдела промышленной геологии центра геологических работ. — Он тянется с севера на юг, и через него когда-то поступила интрузия — порода в жидком виде, — которая потом затвердела. И пока она остывала, сульфиды, которые были в ней, постепенно оседали на дно. Это длилось миллионы лет. Такой структуры больше нигде в мире нет.

Геологи, занимающиеся фундаментальными исследованиями, до сих пор не пришли к единому мнению, как образовались руды Норильска. Дело вот в чём. 252 миллиона лет назад в Сибири шли активные извержения вулканов: огромный мантийный плюм — пузырь раскалённой магмы — поднялся из глубин Земли, протаранил земную кору и прорвался на поверхность. Магма растеклась по гигантской территории вплоть до тех мест, где сейчас стоит Красноярск, а центр вулканизма находился совсем рядом с нынешним положением Норильска — на Путоранском плато. Продолжалось это довольно долго, десятки тысяч лет, в результате чего на планете случилось великое вымирание видов: тогда погибло до 90% морской и около половины сухопутной фауны.

Рудное тело — естественное скопление руды. В Норильске выделяют три уникальных рудных тела до 12 км протяжённостью, 2–4 км шириной и мощностью от 20 до 350 м «Норильск-1», «Талнахское», «Хараелахское».

Норильско-Хараелахский разлом земной коры тянется на 350 км с севера на юг Таймыра. В ширину нарушения коры прослеживаются на 10–20 км, а в глубину, по данным глубинного сейсмического зондирования, простирается до мантии Земли.

Пирротин, пентландит, халькопирит — основные минералы месторождения. Сульфиды железа, меди и никеля.

Образовалась так называемая Сибирская трапповая провинция, на краю которой и находится Норильск. Логично было бы связать возникновение месторождений никеля, меди и драгоценных металлов именно с тем грандиозным событием. Однако всё не так просто. Вулканизм охватил огромные территории, а месторождения появились только здесь. Почему? Гипотез много, но очевидно, что действовал второй фактор — появился тот самый Норильско-Хараелахский разлом, по которому магма опять пошла вверх, но не дошла до поверхности и каким-то образом накопила металлы. Сейчас спорят даже о дате этого события, сдвигая рамку на десятки миллионов лет. Впрочем, всё равно это случилось не намного позднее образования траппов. По геологическим меркам, конечно. Ранний триас, эпоха появления динозавров.

В результате мы имеем единственное известное место в мире, где медно-никелевые руды в огромных количествах содержат элементы платиновой группы. Кстати, эти рудные тела обнаружили тогда, когда никель здесь уже вовсю добывали: в начале 60-х годов.

— Мы отрабатываем три типа руд, — говорит геолог-практик Духов. — Богатые, прожилково-вкрапленные в вымещающих породах и так называемые медистые руды. В богатых рудах сульфидов больше 70%, и больше половины металлов в Норильске включены именно в них. Сульфиды — это минералы, содержащие медь, никель и весь спектр других металлов, которые мы добываем. Богатые руды самые лакомые, их добывают в первую очередь. Второй тип по значимости — медистые руды. С медью идут платиноиды. Вкрапленные самые бедные, но мы добываем и их.

— Сколько руды в абсолютных показателях?

Фото: Алексей Арлюков

— Это я вам не вправе говорить, но можно сказать, на сколько лет добычи их хватит. Десятки, а по вкрапленным рудам — сотни лет. Наша задача — проектировать горные работы. Не только наша, конечно, но геолог отрисовывает контуры рудного тела, даёт его характеристики, а потом контролирует в шахте. Уточняет контакты между породой и рудой, проводит разведочное бурение, документирует выработки, пересчитывает запасы. Геолог идёт в шахту так же, как геолог работает на поверхности, — с молотком, рулеткой электронной, а часто и обычной, когда контакты сложной формы. По данным лаборатории считаем запасы металлов. Например, мы разбурили ленту — это, как правило, восьмиметровой ширины участки отработки длиной 120 метров, а глубина зависит от мощности рудного тела. Потом, допустим, насчитали там 12 тысяч тонн руды, и вот по качеству мы даём план — сколько металла должны добыть за месяц.

— Не завидуете романтике полевых геологов?

— Я в поле работал. У меня матушка геолог, и я планировал быть полевым геологом. Родился я в Магадане, а учился в Ленинградском горном институте. Когда распределение было, ещё планировал в Магадан поехать, но потом встала женщина и говорит: «Поехали к нам в Норильск, какая тебе разница? Там холодно, у нас холодно…» Это были 90-е годы, тогда почти не стало полевой геологии. Мысли были, конечно, особенно первые пять лет, уйти в поле. А сейчас уже втянулся. И здесь интересно. Здесь простых задач не бывает.

Фото: Алексей Арлюков

Хроники обогащения

По Талнахской обогатительной фабрике меня водит замначальника Александр Приказчиков. Он очень молод для такой должности, но на комбинате вообще много молодых специалистов. Командует он невообразимо гигантским хозяйством, назначение которого — так переработать руду, чтобы повысить в ней содержание металла и получить никелевый, медный и пирротиновый концентраты. Никеля, например, в концентрате 9–10%, но поскольку всякий процент — это металл и деньги, то в планах подняться до 12–15%.

— Пойдёмте, — говорит Приказчиков, и мы из уютного административного здания с зимним садом, прудом и рыбками попадаем в грохочущее пространство дробильного цеха. Здесь руда, поступившая по конвейеру, просеивается на грохоте — огромном сите, дробится в дробилках, разделяется по размеру частиц на классификаторах. Спиральный классификатор может поразить самое взыскательное воображение: огромная спираль, похожая на шнек мясорубки в стране великанов, вращается, передвигая руду.

Всё это с изрядным рокотом, внушительным объёмом воды и вообще без людей.

— На фабрике в три смены работают около двухсот человек, — поясняет замначальника. — Машинисты конвейеров, дробильщики, машинисты насосных установок, флотаторы… Диспетчер следит за обоими цехами, а операторы — за своими процессами. Все продукты на фабрике контролирует рентгено-спектральная лаборатория.

Фото: Марина Пешкова

Понятно, почему в цехах не видно сотрудников: во-первых, в пространстве фабрики отдельного человека можно и не заметить, во-вторых, пока всё идёт нормально, у агрегатов людям особенно и нечего делать — производством можно управлять, сидя за монитором.

— За это вот нельзя трогать, это леерное кольцо. Если дёрнуть, всё остановится, — предупреждает Приказчиков, показывая на трос, натянутый над перилами. Техника безопасности не позволит мне, смотрящему раскрывши рот на гигантскую спираль, быть перемолотым и классифицированным на частицы определённого размера.

Из дробильного цеха сырьё попадает в главный — измельчительно-флотационный.

Сначала руду измельчают в мельницах, потом концентрируют, затем отправляют на основной процесс обогащения — флотацию, а дальше собирают концентрат на сгустителях.

Фото: Марина Пешкова

Мельница — это огромный вращающийся барабан, загруженный десятисантиметровыми железными шарами. Шары перетирают руду, которая высыпается частицами по 19 мм. Но и сами шары после такой работы превращаются в сплющенные лепёшки. И да, мельниц не одна, конечно. Разного калибра, они стоят в ряд, перемежаясь с теми же спиральными классификаторами.

Флотационные машины... Трудно описать впечатление, но попробую. Стоят каскадом бочки ёмкостью по сорок кубических метров, а в другом зале — по сто. В них сырьё смешивается с воздухом и реагентами. При пенной флотации частички минерала с металлами собираются на границе раздела фаз вода-воздух, то есть на пузырьках пены. И вместе с пеной уносятся вверх. Можно пройти по решётке над открытыми флотационными машинами, и под ногами будет серебриться пена. Там никель. А если пена зеленоватая — медь. Красивая пена. И реагентами пахнет как в фотомастерской доцифровой эпохи. Как в детстве.

Концентрат поступает в сгустители. Это натурально круглые озёра, восемь штук под одной крышей. Диаметр одного сгустителя 50 метров, объём — 5 000 кубометров. По кругу скользит ферма, сгребая фракцию с концентратом к центру конусообразного дна. Оттуда концентрат откачают, отфильтруют и отправят по пульпопроводу на металлургический завод.

— Александр, чем вы занимаетесь, когда не сгущаете и не дробите? — спрашиваю, когда мы выходим из цеха.

— А мы всегда этим занимаемся.

— Да нет, когда не работаете.

— А, в свободное время? Отдыхаю. На речку, за грибами. Зимой на лыжах, у нас здесь горнолыжная база есть. У меня жена, дочка здесь родилась. Сейчас место в садике дали. Думаю, до пенсии буду здесь работать. Работа творческая. Всегда есть чем заняться.

Фото: Марина Пешкова

Пиромания

Денис Арбузов

Заместитель начальника технического отдела.

— Надеждинский металлургический завод имени Бориса Ивановича Колесникова, — тоном экскурсовода говорит Денис Арбузов, заместитель начальника технического отдела. — Состоит из гидрометаллургического и пирометаллургического переделов. Площадь плавильных цехов может вместить 20 футбольных полей, высота с двадцатиэтажный дом. Продукция: медно-никелевый файнштейн (Ni3S2иCu2S), сера техническая, аноды медные и технический кислород.

В гидрометаллургическом переделе мы из бедного пирротинового концентрата получаем сульфидный концентрат с содержанием никеля в 10%.

Теперь пирометаллургия. Два основных агрегата — печи взвешенной плавки. Оттуда штейн подаём на обеднительные печи, конвертируем, разливаем. В файнштейне содержание металлов в сумме никель — медь — кобальт до 73%, а никеля отдельно примерно 50%. Годовое производство по никелю 180 тыс. тонн, по физмассе — до 320 тыс. тонн.

Слитки файнштейна отправляем в Кольскую горно-металлургическую компанию, частично на никелевый завод. Кольская ГМК нам возвращает медный концентрат ЦРФ (цех разделения файнштейна. — «КШ»), и мы получаем аноды медные.

Фото: Марина Пешкова

Лекция окончена, и я, в очередной раз выслушав инструкцию по ТБ, нацепив спецовку и каску, отправляюсь в цеха. Сначала Арбузов ведёт меня на конечный участок посмотреть на розлив. Может быть, потому что это самый красивый процесс, а скорее всего, потому, что как раз в цех как раз подали очередной ковш с файнштейном . Ковш цепляет кран-балка, машинист которого сидит в кабинке высоко под потолком, жидкий металл разливают в изложницы — стальные ванны, куда помещается слиток весом в 26 тонн.

Зал, как и всё здесь, немаленький, изложницы уходят рядами вдаль, но рабочих, исключая крановщика, только трое. Когда изложница наполнена, один из них берёт ковшиком пробу для анализа, другой прихлопывает поверхность слитка лопатой, третий кладёт на поверхность четыре полоски асбестовых листов.

— Мы их называем «лапти», — поясняют мне. — Когда слиток начинает застывать, их убирают, а на это место вставляют железные дужки — четыре якоря, за которые потом файнштейн извлекают из изложницы. А застывает он в течение трёх суток.

Я вслух удивляюсь, что здесь совсем не чувствуется сернистый газ. Денис в ответ улыбается. И ведёт в другой зал, на плавильный участок…

Фото: Марина Пешкова

Примерно так я себе это и представлял: огромное дымное помещение, по которому ходят плавильщики, сверху едет ковш с чем-то расплавленным, слева обеднительные электропечи, справа конверторы.

Здесь без респиратора вообще нельзя. Даже на мостике при сквозняке из открытой двери галереи Денис набирает воздух через маску, затем отнимает её от лица и говорит, пока хватает выдоха.

— Конверторá у нас здесь в количестве шести штук, — он произносит именно так, и вообще на комбинате это нормально — профессиональный перенос ударения на последний слог с заменой окончания «-и» на «-а(я)»: «сгустителя», «конвертора»…

Потом мы ходим где-то у подножия печей взвешенной плавки и обеднительных электропечей. Жарко, газ, я несколько дурею от приключения и с уважением смотрю на двух рабочих, которые, как мне объяснили, «ставят заглушку на шлаковый шпур». Обычное дело…

Технология пирометаллургии на заводе следующая.

Главный агрегат — печь взвешенной плавки, здоровенное сооружение высотой в 32 метра. В неё в смеси с кислородом вдувается измельчённый в пыль — до сотых долей миллиметра — концентрат, который плавится в летящем состоянии, отсюда и название «взвешенная плавка». В результате получаются два продукта: штейн и шлак. В первом больше никеля, во втором меньше, поэтому шлак затем дополнительно обрабатывают в обеднительной электропечи, получая всё тот же штейн, а ненужные сера и железо из минералов частично удаляются в отвальный шлак на выброс.

— На каждую печь взвешенной плавки приходятся две обеднительные электропечи. Цель — обеднить шлак, вытащить из него весь никель, — поясняет Арбузов.

Технологию придумали финны в шестидесятые годы прошлого века — она стала популярной, и печи Надеждинского завода тоже финского производства.

Но штейн — это всё равно сплав сульфидов получаемых металлов (никеля, меди, кобальта) и сульфидов железа. Железо здесь совсем не нужно, и чтобы избавиться от него, штейн заливают в конверторную печь, где продувают кислородом, нагружают флюсом. Железо и часть серы выгорают до оксидов, связываются флюсом, и остаётся файнштейн — обогащённый сульфидом никеля и меди расплав. Как его разливают в изложницы, я рассказал выше.

Фото: Марина Пешкова

— На медном заводе более жёсткий газ, у нас мягкий. Даже в городе чувствуется разница, когда роза ветров меняется, — говорят мне специалисты, когда мы выбираемся на воздух.

— Сколько лет человек выдерживает на такой работе? — перебиваю я.

— Здесь первый список вредности, пенсия в сорок пять, поэтому обычное дело — проработать двадцать пять лет. Как раз если в двадцать пришёл, то в сорок пять уйдёшь. Но есть и такие, кто по тридцать пять — тридцать шесть лет трудится.

— А можно сделать так, чтобы совсем без газа? — спрашиваю.

— Можно, — отвечает Арбузов. — У нас есть законсервированный цех по производству элементарной серы номер два, сейчас реализуем проект по его восстановлению. Будем заводить туда все газы с печей взвешенной плавки и получать серу. На медном заводе сейчас так делают.

А пока серу получают из пирротинового концентрата на линии гидрометаллургического передела. Это побочный продукт. Главное, что производят в этих цехах, — обогащённый концентрат… Выглядит гидрометаллургия как переплетение труб, решётчатых конструкций и запутавшихся в них автоклавов. Да иной раз промелькнёт озерцо сгустителя.

— Вот здесь я и начинал, — показывает на цех Денис. — Аппаратчиком-гидрометаллургом.

Он родился в 1982-м, учился в Норильске, а после института уже восемь лет трудится здесь. Его я даже не спрашиваю о планах на будущее.

Фото: Марина Пешкова

Голевой режим

КП-1 — платино-палладиевый концентрат;

КП-2 — концентрат металлов платиновой группы: родия, иридия, рутения;

КП-3 — селективный иридиевый концентрат; АК — объединённый концентрат металлов платиновой группы.

— Металлургический цех, если смотреть на всю цепочку Заполярного филиала, является самым конечным звеном, — говорит Максим Литвяк, заместитель начальника металлургического цеха Медного завода. Молодой еще мужчина, но уже не мальчик, с уверенными движениями и чистой речью. Часы, пиджак, прибранный кабинет… Сразу видно, человек с амбициями, но без пошлости. Знает цену себе и людям. — Здесь концентрируются все драгоценные металлы, которые пришли с горы и прошли через обогатительные фабрики и металлургические заводы. Это медные, никелевые шламы. Попутно мы перерабатываем сырьё, которое пришло с Кольской горно-металлургической компании. Продукция: концентраты металлов платиновой группы, серебро черновое, селен технический, теллур для термоэлементов. Технологическая цепочка та же самая, что и в целом по комбинату, но только здесь всё собрано в одном цехе. Так, вам, наверное, схему какую-то нужно?

— Хорошо бы, — отвечаю.

— Сейчас, — Литвяк выходит из кабинета на пару минут, возвращается с бумагой метр на полтора, которую расстилает на столе.

На схеме множество стрелочек, обозначения металлов, концентрации растворов и много чего ещё, что в темпе рассказа я не успеваю воспринять.

— Можно мне такую схемку потом получить? — спрашиваю.

— Нет. Она для служебного пользования. Дальше. Медный и никелевый шламы — порошкообразные продукты. Содержание платиноидов там до четырёх процентов, плюс классические драгоценные металлы — золото и серебро, а также селен и теллур. Но никелевый шлам не содержит серебра, селена и теллура. Поэтому у нас раздельные цепочки по переработке.

Фото: Александр Тягны-Рядно

Сначала мы загружаем сырьё в обжиговые печи. Из медного шлама в газ отлетает селен, его орошают щелочными растворами, потом осаждают и получают черновой селен. Точно так же получаем теллур. С прошлого года, впрочем, приостановили из-за конъюнктуры рынка — теллур стал дёшев. До 2012 года мы получали и чистое серебро в виде гранул, а сейчас отправляем в Красноярск черновой порошок вместе с концентратами металлов платиновой группы.

Никелевая цепочка похожа на медную. Цель — как можно больше сконцентрировать драгоценные металлы. В огарках обжига их уже порядка восьми — десяти процентов. Мы плавим эти огарки в электрических печах и отливаем аноды для электролиза. Здесь концентрация драгов уже четырнадцать процентов. Аноды загружаем в электролизные ванны. Задача — развалить анод электролизом. Всё, что упадёт на дно ванны — будущий концентрат металлов-спутников: родия, иридия и рутения. А то, что упадёт на дно ячейки — КП-1, где концентрация платиноидов до сорока процентов. Мы ванны чистим, концентраты очищаем, сушим и комплектуем.

— Я бы хотел это посмотреть, — говорю. — Мне сказали, что у вас какой-то невероятно сложный допуск…

— На предприятии охрана, голевой режим: человек полностью обнажается, охранник его досматривает. А работники электролизного цеха проходят процедуру ещё раз.

— Что мне нужно сделать, чтобы попасть туда?

— У вас сколько сейчас есть времени?

— Сколько нужно, столько и есть.

— Ну, пойдёмте. У нас есть режим для гостей.

Фото: Александр Тягны-Рядно

Так я попадаю на предприятие, куда, по моей информации, как минимум восемь лет журналисты не попадали. Раздеваться в гостевом режиме меня не заставляют, но охрана проверяет меня металлоискателем пять раз при переходе из одного участка в другой. И да, мы опять в спецовках и касках.

На стене первого голевого поста висят два списка — того, что можно вносить («остальные предметы вносить запрещено»), и того, что можно выносить («остальные предметы выносить запрещено»). Досматривают не только меня, но и замначальника:

— У нас охрана деперсонифицирована. Только номера. Мы их не знаем, они нас.

Когда через полчаса меня подведут к концентрату серебра, похожему на слежавшийся песок, я пойму, зачем такие предосторожности: соблазн велик. «Ведь лежит себе, если чуть взять, от него не убудет», — шепчет враг морали и рода человеческого.

Фото: Марина Пешкова

После гигантских размеров всего остального комбината металлургический цех радует глаз масштабом, соразмерным человеку.В цехе и мой гид становится немножко другим: оживлённо рассказывает, показывает процессы, шутит. Домой человек пришёл.

— Когда я пришёл сюда с Медного завода, — говорит Литвяк, — подумал: «Гномы здесь работают, что ли?» Такое всё маленькое!

И действительно: можно открыть дверцу печи обжига и увидеть, как движется по транспортёру огарок; можно в несколько шагов измерить электролизную ванну и посмотреть, как аноды висят на крючках в остроумно созданных коробах — одна часть драгметаллов оседает на дне ванны, а другая на дне короба… Можно даже посмотреть на готовый продукт, упакованный во вполне подъёмного размера мешки. Впрочем, последнее смотреть можно, а трогать нельзя — всё автоматизировано и заприходовано.

— Как вы сюда попали? — спрашиваю Максима.

— Я родился в Норильске, ушёл в армию, потом на Медном заводе проработал слесарем-ремонтником, за это время отучился здесь в институте. Потом работал плавильщиком на печи Ванюкова. Десять лет на Медном заводе. А потом перевёлся сюда.

— Адская же работа плавильщиком!

— Я в Норильске вообще редко встречал людей слабых духом.

 

P. S. Норильск — это космическая станция, действующий вулкан и Заполярье в одном флаконе. Здесь плохая связь с материком и зима с сентября по май. Но я был очарован этим городом ещё в первый приезд шестнадцать лет назад. Знаете, здесь всё серьёзно. Не для баловства город построен. Для работы. 

 

 

Опубликовано в журнале «Кот Шрёдингера» №10 (12) за октябрь 2015 г.