Рассказ предка. Паломничество к истокам жизни

Рассказ предка. Паломничество к истокам жизни

// Отрывки из новой книги Ричарда Докинза
Авторы: Ричард Докинз (пер. Софьи Долотовской)

Представляем новую книгу Ричарда Докинза «Рассказ предка. Паломничество к истокам жизни». Подозреваем, что значительная часть читателей, увидев фамилию «Докинз», не станет дочитывать редакционное вступление и сразу же примется читать опубликованный отрывок, а потом побежит в магазин за полной версией книги. Для тех, кому это имя не очень знакомо, поясним: Докинз, наверное, самый известный на планете Земля популяризатор биологии. Его «Слепой часовщик», «Эгоистичный ген» и другие книги захватили интеллектуальное пространство примерно так же, как млекопитающие миллионы лет назад захватили сушу. Докинз — фанатичный сторонник теории эволюции, за что недоброжелатели называют его «питбулем Дарвина». А врагов у Докинза много, ведь он яростно критикует и креационизм, и любые другие попытки добавить «разумный замысел» в естественную историю. В новой книге он приглашает нас в путешествие длиной в четыре миллиарда лет: от первых микроорганизмов до человека разумного. Точнее, наоборот — история по Докинзу начинается с современным человеком и ведёт вглубь веков к археям и эубактериям. Чтоб эту книгу захотелось прочитать, достаточно краем глаза взглянуть на оглавление: «Рассказ Земледельца… Рассказ Кроманьонца… Рассказ Митохондриальной Евы… Рассказ Гориллы… Рассказ Бобра… Рассказ Двоякодышащей рыбы… Рассказ Цветной капусты»…

NB: Издательство «Corvus», при поддержке фонда некоммерческих программ Дмитрия Зимина «Династия». (5 июля 2015 года фонд принял решение о самоликвидации, после того как Минюст РФ признал его «иностранным агентом».)

Иллюстрация: Пётр Перевезенцев

Введение. Высокомерие ретроспективы

История не повторяется — она рифмуется.
Марк Твен

История повторяется, и это один из её недостатков.
Кларенс Дарроу

Историю можно представить так: череда неприятностей. Это замечание [Арнольда Тойнби] можно считать предостережением от двух соблазнов, однако я, должным образом предупреждённый, все же поддамся обоим. Во-первых, историк всегда испытывает соблазн искать в прошлом повторяющиеся сценарии или по крайней мере вслед за Марком Твеном пробует отыскать для всего причину и рифму. Однако эта склонность не по душе тем, кто, согласно другому высказыванию Марка Твена, считает, что «история — дело случайное и беспорядочное», что у неё нет ни законов, ни цели. Второй соблазн — высокомерие ретроспективы: соблазн усматривать в прошлом лишь пролог к настоящему (будто в жизни героев этого спектакля не нашлось дела важнее, чем быть нашими предшественниками).

Живущие под именами, о которых нам нет нужды задумываться, эти герои — реальные персонажи истории человечества, и в масштабе эволюции они появляются перед нами в борьбе, а не в согласии. Эволюционную историю можно представить как «череду проклятых видов». Однако многие биологи согласятся со мной в том, что это представление изжило себя. Глядя на эволюцию в этом свете, можно упустить немало важного. Эволюция рифмуется, сценарии повторяются. И это не случайность. На то есть причины, хорошо нам известные: о них говорил ещё Дарвин. Эти причины имеют биологический характер, и, в отличие от истории человечества или даже физики, они уже объединены в общую теорию, которую признают все образованные специалисты, пусть в различных интерпретациях. Описывая эволюционную историю, я не уклоняюсь от поиска единых сценариев и принципов, однако пытаюсь делать это как можно осторожнее.

А как же высокомерие ретроспективы? Стивен Джей Гулд однажды заметил, что главным символом эволюции в поп-культуре является карикатура, почти такая же вездесущая, как миф о леммингах, прыгающих со скалы: вереница неуклюжих обезьяноподобных предков, которые постепенно разгибаются, следуя за Homo sapiens sapiens. Человек здесь — венец эволюции (причём всегда мужчина, а не женщина).

Существует также физическая версия подобной точки зрения. Она не так очевидно высокомерна. Это антропный принцип, предполагающий, что законы физики нацелены на создание человечества. Этот взгляд не обязательно подразумевает высокомерие. Он не предполагает, что Вселенная создана для нас. Он означает лишь, что мы существуем в данной Вселенной и не смогли бы существовать в другой, которая была бы неспособна нас произвести. Физики указывают, что нет случайности в том, что мы видим звёзды на небе, потому что звёзды — это необходимая часть любой Вселенной, способной нас произвести. Опять-таки это не означает, что звёзды существуют затем, чтобы существовали мы. Дело просто в том, что без звёзд в периодической таблице не было бы атомов тяжелее лития, а трёх элементов слишком мало для жизни. Зрение может существовать лишь в такой Вселенной, где можно видеть звёзды.

Иллюстрация: Пётр Перевезенцев

Другие физики менее уверены, что законы могут меняться. В детстве мне не было очевидно, почему результат умножения пяти на восемь таков же, как и восьми на пять. Я принял это как данность, потому что так говорили взрослые. И только потом понял (возможно, на примере с прямоугольниками), почему такие пары умножения не могут меняться независимо. Мы понимаем, что длина и диаметр окружности не могут быть независимыми, иначе у нас возник бы соблазн заявить о существовании множества Вселенных с различными значениями числа π. Некоторые физики (например, лауреат Нобелевской премии Стивен Вайнберг) утверждают, что фундаментальные константы Вселенной, которые мы считаем независимыми, в некоем Великом объединении будут иметь меньше степеней свободы, чем нам представляется сейчас. Возможно, есть лишь один способ существования Вселенной. Это разрушило бы иллюзию антропной гипотезы. Другие физики (в том числе сэр Мартин Рис, астроном и нынешний президент Королевского общества) признают, что стечение обстоятельств несомненно и требует объяснения. Они объясняют его, принимая за аксиому параллельное существование множества Вселенных, изолированных друг от друга, с различными законами и константами. Следовательно, мы во Вселенной, законы и константы которой допускают нашу эволюцию.Здесь нужно кое-что прибавить. Принимая во внимание тот факт, что наше существование требует наличия физических законов, позволяющих нас создать, следует понимать, что существование таких могущественных правил может оказаться в высшей степени невероятным. В зависимости от принятых допущений физики могут решить, что множество Вселенных численно превосходит то подмножество, законы которого позволяют физике развиваться — от звёзд к химии, от планет к биологии. Кое-кто может понять это так, что законы должны быть предусмотрены с самого начала (хотя мне непонятно, что это объясняет, ведь тут же возникает более сложная проблема — проблема существования столь же точного и невероятного Проектировщика).

Физик-теоретик Ли Смолин предложил остроумную гипотезу в дарвинистском духе, которая объясняет очевидное неправдоподобие нашего существования с точки зрения статистики. В модели Смолина Вселенные порождают дочерние Вселенные с различными законами и константами. Дочерние Вселенные формируются в чёрных дырах, которые образует родительская Вселенная, и наследуют её законы и константы. Однако при этом с некоей вероятностью происходят незначительные случайные изменения — «мутации». В свою очередь, дочерние Вселенные, обладающие необходимыми для воспроизводства признаками (например, они должны достаточно долго существовать, чтобы успеть образовать чёрные дыры), передают законы и константы своим «дочкам». Из звёзд образуются чёрные дыры, а в них, по Смолину, зарождаются новые звёзды. Таким образом, космологический естественный отбор благоприятствует Вселенным, обладающим необходимыми для рождения новых звёзд признаками. Свойства Вселенной, которые будут передаваться следующим поколениям, попутно обеспечивают образование крупных атомов, включая необходимые для жизни атомы углерода. То есть мы не просто живём во Вселенной, способной породить жизнь. Вселенные эволюционируют, попутно оказываясь всё лучше приспособленными к жизни.

Иллюстрация: Пётр Перевезенцев

Логика Смолина понятна не только дарвинисту, но и любому человеку с воображением. Но что физики думают по этому поводу, я сказать не могу. Вряд ли найдётся физик, который счёл бы эту теорию заведомо ошибочной. Скорее всего, её назовут избыточной. Некоторые учёные, как мы видели, мечтают о «теории всего», в свете которой предполагаемая точная настройка Вселенной так или иначе окажется заблуждением. Ничто из известного нам не исключает теорию Смолина. Сам Смолин считает её достоинством верифицируемость — а это учёные ценят выше, чем многие непрофессионалы.

«Высокомерие ретроспективы» применительно к биологии легче стало побороть благодаря Дарвину. У биологической эволюции нет привилегированной линии или цели. Эволюция достигала миллионов промежуточных целей (число их равняется числу выживших видов за время, доступное нашему наблюдению), и высокомерие (человеческое высокомерие) — вот единственная причина считать некоторые из этих целей преимущественными или «конечными».

Это не означает, что эволюционная история лишена причин или «рифм». Я верю, что сценарии повторяются. Также я верю (хотя сегодня этот вопрос является более спорным, чем когда-либо), что в некоторых отношениях она является направленной, прогрессивной и даже предсказуемой. Но прогресс вовсе не подразумевает движение к человеку, и нам приходится довольствоваться совсем слабым чувством предсказуемости. Учёные должны остерегаться видения истории, сфокусированного на человеке.

В качестве примера упомяну книгу (в целом хорошую, поэтому я не буду называть заглавие), в которой Homo habilis (вид человека, который предположительно является предковым по отношению к нам) сравнивается с предшественниками-австралопитеками. В книге сказано, что H. habilis «значительно более развит, чем австралопитеки». То есть эволюция движется в некоем заданном направлении? Книга однозначно указывает на то, каково это предполагаемое направление. «Ясно видны первые признаки подбородка». Наличие «первых» признаков заставляет нас ожидать вторых, третьих и так далее — вплоть до «настоящего» человеческого подбородка. «Зубы начинают напоминать наши…» Можно подумать, эти зубы были такими не потому, что соответствовали рациону H. habilis, а потому, что стремились стать похожими на наши! Отрывок заканчивается характерным замечанием о жившем позднее H. erectus: «Хотя лица их всё ещё отличаются от наших, взгляд их гораздо более человеческий. Они выглядят как незаконченные скульптуры».

Иллюстрация: Пётр Перевезенцев

«Высокомерие ретроспективы» искушает нас. С человеческой точки зрения, выход наших предков на сушу стал своего рода эволюционным обрядом посвящения. Этот важный шаг сделали в девонском периоде лопастепёрые рыбы, немного напоминавшие современных двоякодышащих рыб. Глядя на ископаемые того времени, мы испытываем вполне простительное желание увидеть в них своих предков. При этом знание о произошедшем далее заставляет нас считать этих девонских рыб промежуточными звеньями на пути к наземным животным. Все их признаки и вправду являются промежуточными, то есть связанными с героической задачей выхода на сушу, которая положила начало новому этапу эволюции. Однако всё происходило не так. Те девонские рыбы просто выживали. Перед ними не стояла задача эволюционировать, и они не стремились оставить след в истории. В книге об эволюции позвоночных, которую я цитировал выше, есть фраза о рыбе, которая «осмелилась выйти из воды на сушу в конце девонского периода, чтобы, образно выражаясь, преодолеть разрыв, отделяющий один класс позвоночных от другого, и дать начало амфибиям». Однако в те далёкие времена не существовало «разрыва», а «классы», которые сейчас выделяют учёные, различались тогда не сильнее, чем виды. Как мы увидим, эволюция не занимается «преодолением разрывов».Незаконченные? Такое можно сказать, лишь имея очень наивный взгляд на прошлое. В оправдание книги замечу, что, если бы мы встретились с представителями H. erectus лицом к лицу, они бы, скорее всего, действительно показались нам незавершёнными скульптурами — но лишь потому, что мы смотрим на них с человеческой точки зрения. Живые существа заняты выживанием. Они не бывают завершёнными — и в то же время всегда «завершены». Всё это, похоже, относится и к нам.

Не обязательно делать объектом нашего повествования человека — H. sapiens. Я мог бы выбрать любой современный вид: например, осьминога (Octopus vulgaris), льва (Panthera leo) или секвойю (Sequoia sempervirens). Интересующийся историей стриж, по понятным причинам гордящийся полётом, будет считать венцом эволюции стрижей (которые даже спариваются в воздухе). Стивен Пинкер предположил, что, если бы слоны написали книгу по истории, они изобразили бы тапиров, прыгунчиков, морских слонов и обезьян-носачей первопроходцами на «хоботной» магистрали эволюции, которые сделали по ней первые неловкие шаги, но не прошли её до конца. Слоны-астрономы задавались бы вопросом, есть ли на другой планете внеземные формы жизни, которые пересекли «носовой Рубикон» и сумели перейти к полноценной хоботной жизни.

Но мы не стрижи и не слоны. 

 

 

Опубликовано в журнале «Кот Шрёдингера» №10 (12) за октябрь 2015 г.